Михаил михайлович пришвин относится к тем немногим писателям, к которым можно постоянно возвращаться и каждый раз находить в нем что-то новое для себя. Так, совершенно неожиданно, он открылся мне как высококлассный автомобилист.

Первые мысль о машине приходит ему в 1934 году. Писателю только что исполнился 61 год, и последние семь лет он живет в загорске. Отсюда до журавлиной родины - так он называет места своей охотничьей страсти и творческого вдохновения, и так вскоре будет названа его новая книга - сорок верст. Для него, неутомимого ходока, лесовика, "берендея", как его звали близкие, это не расстояние. Но это - было, а сейчас уже тяжеловато.

Так он и остался дома сидеть, и сидит уже два года, тоскуя по своим болотам, как будто действительно заблудившийся, потерявший свою родину журавль.

И спасительная мысль приходит ему во сне: что выходом в его положении будет машина. Ей сорок верст - какой-то час работы, и он на журавлиной родине... Эта мысль, как бывает во сне у охотников, растворилась в особенно остро-радостном чувстве природы, где уже и не журавли летали, и не обыкновенные синицы, а какие-то прелестные птиницы. Он даже не удивился новому слову, заранее зная, что это неспроста, что это так и надо, и утром, не отгоняя от себя приятное чувство сна, от птиницы до птиницы, как по лестнице, добрался до мысли о машине.

А что, ведь это вполне возможно, сказал он себе уже вслух, теперь их делают у нас, и если я заявлю, меня запишут в очередь и рано или поздно дадут. Уверенный в реальности происходящего и уже видя, что его дело как будто благополучно разрешилось, он обходит издательства, в которых он за своего человека, и собирает необходимую сумму. И надо же, через три дня приходит бумага от совнаркома с распоряжением дать писателю пришвину машину.

Чем стала для пришвина машина? увлечением, как, например, фотография или охота, которые он, кстати, сделал продолжением своего основного дела - писательства? средством ли передвижения - по ильфу и петрову? ведь первый побудительный мотив все-таки связан с этим - необходимостью быстро добираться до излюбленных мест охоты, общения с природой, исследования мира.

Он прислушивается к себе, чтобы самому понять, что для него будет автомобиль, и интерес первых своих шоферских занятий связывает с достижением определенного результата: "машина служит мне". И он чувствует себя участником интересной борьбы: кто кого победит - машина будет служить ему, или же он будет служить машине?

из дневника:

"я, вообще по природе своей бесконечно далекий от машин, стал понимать себя в положении земледельца или кустаря, которому достался по билету лотереи "автодора" автомобиль".

И в книге "лесная капель", написанной по материалам дневника, тоже вдруг находим почти такое же и по сути, и по искренности признание: "слышу, треплется где-то какой-то мотор, но я в мыслях своих так далек от моторов, что не различаю - от самолета это звук или от автомобиля..." Казалось бы, при таком раскладе неизбежна победа "мотора" над человеком.

Ведь чтобы машина исправно служила, то есть своевременно доставляла с одного места в другое, он должен стать ее рабом. Но в том-то и дело, что натура пришвина не допускала какой бы то ни было власти над собой, а уж со стороны вещи - тем более.

В эмоциональной плоскости это противоречие взаимозависимости "человек-машина" у пришвина разрешалось вроде бы просто.

Из дневника:

"интерес к машине соединился с интересом к природе, потому что места охоты все отдаляются и к ним надо ехать... Так в природе чудится где-то свобода или счастье, и ключик в кармане от машины представляется ключиком к счастью".

Не правда ли - умиротворенное единство! осознание его столь важно для счастливого владельца машины, что дневниковую запись, сделанную наверняка в первые годы освоения автомобиля, он включает в состав биографической книги "глаза земли", вышедшей в 1951 году, то есть лет через пятнадцать после зарождения этого чувства. Значит, оно важно! но синяя птица счастья даже для природоведа и птицелюба вещь далеко не надежная, да и не основательная.

Из дневника:

"много раз я к этой теме старался подойти и с этой целью осматривал большие заводы. Ин нет! я не мог найти случая, чтобы не одной головой, а всей личностью, цельно соприкоснуться с машиной. Теперь же так выходило, что машина, как волшебная сила, могущая в любой момент переносить меня на журавлиную родину, входила в состав моей творческой личности".

Так человек взял верх над машиной, сделав ее частью себя, элементом своей творческой деятельности. А в "лесной капели", тоже книге дневниковой, биографической, вышедшей в 1940 году, можно найти небольшую нравоучительную новеллку, в которой новое для писателя кредо - "не одной головой, а всей личностью соприкоснуться с машиной" - находит свое воплощение.

Автомобиль бывало, по деревне в шляпе пройдешь, и за одну только шляпу тебя назовут барином. Теперь же в автомобиле приедешь - и только гражданин. Это оттого, что машина в деревне считается вещью государственной, и прежде всего подумают, что ты приехал по казенным делам.

С автомобилем и всякими благами, в расчете на личное к себе почтение, в деревне можно сильно просчитаться. Люди теперь привыкли к тому, что автомобиль не собственный, а связан с положением.

...СЕгодня сын пошел прописываться к председателю сельсовета, и тот сказал, что сегодня ему некогда, а завтра он свободен весь день. "Хочешь, - сказал председатель, - сам приходи, хочешь - пришли старика". Признаюсь, что "пришли старика" меня чуть-чуть покоробило, но, подумав, я улыбнулся и с удовольствием расстался со свим "генеральским" положением.

Если исключить фантастическую литературу, то вряд ли где мы найдем, чтобы неодушевленный "персонаж" решал бы задачу нравственного императива. В "глазах земли" есть и вот такая миниатюрка, подтверждающая эту мысль: автомобиль для пришвина был действительно не только и не столько транспортным средством, сколько инструментом познания жизни. И даже самого себя.

Школа вежливости метро восхищает нас всех, главное, тем, что ежедневно учит массы людей не торопиться, не толкаться и быть уверенным, что места всем хватит. Это настоящая могучая школа вежливости для масс, как моя машина "москвич" служит мне лично тоже школой внимания.

Во сне впервые автомобиль привиделся пришвину, во сне же он являлся ему еще не раз. Об одном из них писатель поведал своим читателям.

Видел во сне, будто я остановил "москвича" перед красным светом, вышел, взял "москвича" под мышку и понес на красный свет. И так по всей москве у милиционеров переполох, потому что остановить нельзя: он не едет на красный свет, а идет.

Вскоре россыпь таких беглых заметок, набросков, записанных не без пришвинской веселинки разговоров собирается в "дневник шофера" и отдельной главкой находит свое место в книге "глаза земли". Они и до сих пор читаются с интересом, хотя написаны не только в другую эпоху, но и как бы в другой стране. В них сохранилась живая душа автора, которому удалось и в машину вдохнуть "душу живу".

Занимаясь автомобилем, пришвин не упускает случая вступить в диалог с какой-нибудь животинкой, обнаруживая при этом незацикленность на технике, готовность откликнуться на впечатление, живость и веселость натуры, способность поиграть даже с шестилапым представителем фауны.

Вчера завел автомобиль, послышался легкий стук, я поднял капот, чтобы выслушать, и увидел: на всасывающей трубе, растопырив ноги, сидел паучок. Труба только нагревалась, и, видно, паучку было приятно нарастающее тепло. - Сиди, - сказал я, - поглядим, как ты...- И прибавил оборотов.

"Прибавлял обороты" и сам пришвин-шофер - в опыте вождения, знании техники. После "эмки" у него появился "москвич", затем "победа". А в 1948 году, когда пришвину исполнилось 75 лет, у него появился и грузовик - небывалый случай частного владения грузовой машиной. Автоинспекция тем не менее ему разрешила и выдала права, отметив при этом: как самому старому шоферу москвы и московской области. Грузовик списало одно издательство, и пришвин взял его в счет гонорара. Машина была превращена в "квартиру" из четырех "комнат": кабинета, спальни, фотолаборатории и закутка для собак. Такое универсальное транспортное средство позволяло пришвину долго бродяжничать по лесам без захода "в порты".

Когда писателю было близко к восьмидесяти и из всех его страстей осталась только та, что составляла смысл жизни, - писательство, он мысленно прощался со своей машиной. Он подумал, что в его увлечении автомобилем было что-то большее, чем заслуживает от человека вещь. Одно время ему хотелось найти в ней особенности, каких нет в других машинах. Но, посетив завод, где с конвейера беспрерывно сходили автомобили, подобные его, он понял, что "особенность" в машине есть не личное качество, как у человека, а порок.

Испытав поражение в поисках личности в машине, он бросил ее и стал ездить на такси... Просто на такси. Неожиданно такая обуза свалилась с плеч, что он испытал приятное чувство свободы, независимости, которое вечно жило в его душе как неиссякаемый источник жизненной и творческой силы.

Сложился рассказ "пенициллин", и герою рассказа пришвин дал свой возраст - 77 лет. И ужаснулся: неужели ему семьдесят семь!

из дневника:

"охота к игрушкам своим постепенно отпадает: автомобиль стоит, ружья висят, фотографии лежат. Но за счет отпадающих развлечений усиливается интерес к писательству и обостряется внимание".

Но вот надо отвезти рассказ в издательство, ноги сами повели его по якиманке, остановились у дома 42, во дворе которого, в сарае, столько лет стоял его автомобиль, и в дневнике как вздох облегчения:

"вчера приехал в москву, сам вел машину и - странное дело! - чувствовал себя лучше, чем в домашних условиях".

Он умер 16 января 1954 года. А накануне его посетил в больнице нобелевский лауреат по физике, академик п. Капица, сосед по даче, постоянный собеседник на философско-этические темы. Пришвин сказал ему: "скоро я продам свою "победу", она бесполезна мне в лесных поездках, и приеду к вам на вездеходе".

До последних дней своей большой интересной жизни пришвин, певец родной природы, радовался, что мотор, послушный его рукам, помогает ему осуществлять не только охоту к перемене мест, но и просто охоту.

Из воспоминаний о м. М. Пришвине.

В. Боков, поэт.

Воспоминания относятся к середине 30-х годов, когда боков, начинающий литератор, пригласил пришвина к рабочим загорского завода, где и сам был учеником токаря.

Появился он на легковой машине. В те годы мало кто из писателей имел автомобиль. Певец природы михаил пришвин, охотник, лесной бродяга, поэт и философ, сел за руль и стал автомобилистом.

Писатель начал необычно. Лукаво поблескивая глазами, достал он из маленького чемоданчика два поршневых кольца и, показав их всем, спросил: - что это?

- поршневые кольца, - хором ответили рабочие.

- Правильно! - подтвердил пришвин. - Это красиво?

ну кто не ответит на такой простой вопрос: "конечно, красиво." Незаметно подвел он свою аудиторию к мысли о том, что красота человеку дорого стоит, за нее отдают жизнь!

- мне за свою красоту тоже влетело, - сказал он. - Жив! но мог бы и погибнуть!

он взял рукопись и стал читать рассказ о домкрате-богатыре, который дремлет в багажнике автомобиля до тех пор, пока не понадобится. Понадобится, поднатужится, приподнимет кузов, водитель тем временем колесо заменит, ремонт сделает. Сослужил свою службу домкрат и снова - нырк в багажник и лежит себе, помалкивает.

Рассказ был очарователен и мудр. Слушатели вздохнули, каждый стал думать о своем - кто о скромности, кто о терпеливости, о готовности сделать свое дело, выручить кого, если в том будет надобность.

К. Лупандин, инженер-экономист, скрипач-любитель, меломан, частый гость в доме пришвина в последние его годы.

Близ дома стоит маленькая дряхлая "эмка" - личная машина писателя, а из-под нее торчат ноги, больше ничего не видать. Слышатся удары какого-то инструмента, а еще громче слышно сопение, временами сердитое ворчание. Сломалось что-то, и дело не ладилось. Но терпение монтера поневоле наконец увенчалось успехом, непокорная гайка встала на место, и из-под кузова вылез михаил михайлович, перепачканный, но веселый - ремонт удался, и можно ехать.

Г. Ершов, редактор издательства "молодая гвардия", автор книги "михаил пришвин. Очерк жизни и творчества". Готовился юбилейный сборник "весна света", вышедший к 80-летию со дня рождения писателя.

...КОгда работа, ради которой я и приехал, была нами завершена, мне осталось распрощаться с хозяевами. Связал я в сверток драгоценную рукопись, нахлобучил кепку на голову и зашагал по деревне в сторону станции. На околице я услышал позади себя рокот мотора. Обернулся. Меня догонял пришвинский "москвич". Хозяин сидел сам за рулем.

- Михаил михайлович! что вы делаете, ну разве можно так? только-только три дня лежали - и вдруг за руль.

- Ну так что? я и лежал три дня, чтобы прокатить вас на этом, как вы изволили выразиться, "стареньком" "москвиче". Пожалуйста, пожалуйста, не стесняйтесь.

Сел я позади михаила михайловича, и мы поехали. Только не по дороге, а напрямик через лес. Чудом каким-то объезжал он еле заметные пеньки, лавировал между деревьями. И нате вам, оказия! выезжаем на поляну, а там несколько грузовых машин. Тянут одна другую на тросе через огромную глинистую лужу. И плохо у них что-то получается. А одна из машин прочно засела посередке в грязи. Надо возвращаться назад.

Машина наша остановилась. Ее водитель открыл дверцу. Вышел. Осмотрелся. Шоферы ему кричат:

- не суйся, дед! вертай обратно. Тут грузовым могила, куда на "москвиче". Вертайся!

а мой автор и не спорит. Молча садится за руль, молча прибавляет газу и подкатывает к непролазной лужище.

Шоферы высунулись из кабин. Наблюдают за свихнувшимся старцем, который явно лезет сломя голову в это погибельное месиво.

А шофер в "москвиче" схватился одной рукой за ручной тормоз, ногой сцепление выжимает, другая на ножном тормозе. Левая рука на руле. Медленно и, как мне показалось, удивительно размеренно-плавно начал сползать "москвичок" наш в лужу. Мотор работает четко, ровно, без натуги.

Каким-то шестым чувством ее водитель слегка повертывает руль, выбирает для нее под водою, в глинистой кашице, грунт. Катятся колеса, идет "москвичок". Но вот мы спустились. Теперь назад пути нет. А впереди - месиво, за ним - подъем. И что бы вы думали! машина не остановилась, не сбавила и не увеличила ход. Она так же размеренно-деловито прокатывала под себя твердь.

Да, да, не месиво, а именно твердь.

Я не специалист-шофер и не смогу передать всех технических тонкостей этого поединка. Видел, правда, что михаил михайлович напрягся, упорно и методично повторяя один маневр. Он то прибавлял газ, то нажимал сверх ножного еще ручной тормоз. И машина словно медленно плыла, но ни на секунду не теряла связи с землей, она катилась по грунту, а глина и жижа расплывались вокруг.

Так она преодолела лужу. Начался подъем. Переключив скорость, михаил михайлович так же плавно и ровно вел машину вперед, как делал это, когда совершал на ней спуск.

И вот старенький пришвинский "москвич" выскочил на дорогу. И понесся себе вперед.

- Михаил михайлович! что вы не остановились отпраздновать свою победу? это же чудо какое-то!

- я же говорил вам, что дело мастера боится.

- Но почему же вы парням не рассказали, как из этой лихоманки им выбраться? - а вот этого сразу не расскажешь. Тут надо поездить, как я, старый водитель. Я-то ведь еще на одной из самых первых машин, которые прошли по москве, шофером был. Машину свою надо знать, как себя.

Я молчал, понимая состояние человека, который имел право в такие-то годы втайне от других порадоваться и своей юношеской дерзости, и своему не ушедшему умению, и своей выдержке, и тому, что у него на все это еще достало сил.

Вячеслав шейн.