Андрей яковлев*.

Жесткая политика цб -- лишь одна из причин нехватки денег в экономике. В сохранении бартера было заинтересовано и большинство предприятий.

*Проректор по научной работе высшей школы экономики, кандидат экономических наук.

Одной из главных проблем экономической политики российского правительства во все пореформенные годы было неадекватное понимание экономических процессов, начавшихся в 1992 году после либерализации цен, введения единого валютного курса и либерализации внешней торговли. В результате стандартные рекомендации мвф по реформированию экономики применялись без учета местных особенностей, что в значительной степени обусловило неудачу либеральных реформ, а также сегодняшний кризис.

Наиболее ярким проявлением этого кризиса стала деградация системы расчетов, выразившаяся в колоссальном распространении бартера и других денежных суррогатов в крупной промышленности.

Однако денежный голод -- дело рук не только "твердолобых монетаристов". Бартер превратился в самовоспроизводящийся феномен, так что обычная денежная накачка вряд ли способна оздоровить расчеты, в то время как раскрутить инфляцию и курс доллара -- запросто.

Истоки.

Бартер девяностых не стал новым явлением для российской экономики. Он был достаточно широко распространен уже в советской экономике, особенно во времена перестройки. Половинчатые меры по расширению самостоятельности предприятий, не сопровождавшиеся изменением системы ценообразования, привели к существенному росту товарного дефицита и создали предпосылки для активизации натуральных обменов. Тогдашний пик развития бартера пришелся на 1989-1990 годы. В этот период в общем объеме товарной массы выделились наиболее ходовые товары (легковые автомобили, стройматериалы, видеотехника и т. П.), Которые выступали в качестве заменителей денег. Отражением интенсивности бартерных обменов стали проекты создания бартерных товарных бирж, разрабатывавшиеся по инициативе самих предприятий и их ассоциаций.

С развитием товарных бирж образца 1991 года предприятия получили возможность хотя бы частично решать проблемы снабжения с помощью денег. В результате доля бартера стабилизировалась и, по отдельным оценкам, даже стала снижаться. Тем не менее саму традицию натуральных обменов в советской экономике можно рассматривать как некую историческую предпосылку последующего распространения бартера. Этим, на мой взгляд, объясняется также весьма спокойное отношение правительства к бартеру в 1993-1996 годах, когда это явление (причины которого уже были иными) воспринималось как пережиток социалистического прошлого.

Были и новые веские причины возврата к расчетам в натуре.

Это, во-первых, резкое обесценение оборотного капитала предприятий после либерализации цен в 1992 году и, что более важно, разрушение действовавшего в условиях централизованной системы госбанка автоматического кредитования оборотных средств (в пределах нормативов). Большое значение имели также неразвитость банковской системы и относительная закрытость российского финансового рынка. В результате даже небольшой дополнительный спрос на денежный капитал со стороны предприятий приводил к существенному повышению его цены, выраженной в уровне процентных ставок.

Вторым важным фактором нового расцвета бартера стало практически безрисковое, высокоэффективное и поэтому широкомасштабное уклонение от уплаты налогов в секторе вновь созданных частных предприятий (преимущественно торговых), начавшееся в 1992 году. Один из главных каналов -- неучтенный наличный оборот. Фирмы, использовавшие технологию "черного нала", существенно снижали издержки и цены, получая возможность расширить сбыт товаров и услуг. Однако для этого они нуждались в постоянном притоке дополнительного денежного капитала. За счет же экономии на налогах эти предприятия были способны платить очень высокие процентные ставки по привлекаемым кредитам.

Наконец, следует сказать о нетрадиционной для развитой рыночной экономики структуре издержек крупных промышленных предприятий. В валовых издержках очень высокую долю составляли специфические фиксированные затраты на содержание социальной инфраструктуры, избыточного оборудования, производственных помещений и рабочей силы.

Сочетание первого и второго факторов уже в 1992-1993 годах привело к тому, что в экономике в целом резко возросла альтернативная стоимость денежного капитала. На практике это означало, что предприятия реального сектора, тогда еще платившие налоги, были вынуждены соизмерять эффективность использования своих оборотных средств с эффективностью использования денежного капитала в частной торговле, активно уклонявшейся от уплаты налогов. На этот уровень эффективности использования капитала стала ориентироваться и банковская система. В результате в крупной промышленности произошло общее существенное повышение вмененных издержек.

В стандартных условиях прямой положительной связи между издержками и выпуском в промышленности это повышение было бы компенсировано за счет роста цен при сокращении объема производства. Но из-за высоких фиксированных издержек на "социалку" и рабсилу сокращение производства ниже определенного уровня вело не к снижению средних издержек, а к их росту, так что многие производственные предприятия становились убыточными. Причем ввиду закрепления за ними упомянутых социальных функций они были не в состоянии уйти с рынка. Это автоматически завышало предъявляемый реальным сектором экономики спрос на деньги.

Преимущества бартера и его последствия.

В крупной промышленности описанная ситуация сложилась к концу 1993 года, когда рублевые процентные ставки превысили уровень инфляции. И именно тогда возникли объективные предпосылки для распространения неденежных форм расчетов, причем на совсем иной базе, чем в советской плановой экономике. Ключевым моментом здесь является сопоставление дополнительных транзакционных издержек, связанных с оплатой услуг поставщиков собственной готовой продукцией, и той выручки, которую можно получить от размещения высвободившегося денежного оборотного капитала на финансовом рынке. Если первая величина для данного предприятия меньше, чем вторая, бартер, как и в плановой системе, оказывается экономически рациональным.

Следует, однако, отметить, что данное объяснение характеризует лишь мотивы предприятия, которое пытается навязать бартер своим поставщикам. Поэтому естественным будет вопрос: почему поставщики соглашались на оплату своей продукции бартером? ответ достаточно прост. Из-за искусственной убыточности промышленности большинство предприятий к этому моменту уже имело просроченную задолженность перед своими поставщиками. И те оказывались не перед выбором "оплата деньгами или оплата по бартеру", а перед выбором "сохранение непогашенной задолженности или оплата по бартеру".

Тем не менее внедрение бартера, позволяющее на определенной стадии сократить убытки промышленности, не устраняло возникших общеэкономических диспропорций, прежде всего в силу резкого повышения уровня дополнительных транзакционных издержек по мере распространения бартерных операций. Причиной роста транзакционных издержек становится тот факт, что большинство предприятий, навязывавших поставщикам свою продукцию вместо денег, сами тоже были поставщиками. И им приходилось принимать оплату бартером от своих потребителей. Бартер становился саморазвивающимся явлением и превращался в систему. А это вело к ряду дополнительных последствий.

Во-первых, предприятия, активно использующие бартер в расчетах, утрачивали стимулы к снижению издержек, так как более высокая стоимость их продукции, передаваемой поставщикам в рамках бартерных обменов, позволяла им зачесть больший объем своих обязательств перед этими поставщиками. А высокая стоимость при низких издержках была равнозначна необходимости заплатить большой налог на прибыль -- и заплатить его деньгами, доля которых в валовой выручке была ограниченной.

Рост бартерных цен по сравнению с ценами денежными был обусловлен еще одним обстоятельством. Сознавая, что лишь некоторая часть оплаты их продукции будет произведена деньгами и в срок, поставщики начинали заранее закладывать в отпускные цены дополнительные издержки, связанные с возможной задержкой оплаты потребителями, навязыванием бартера и т. Д. А сталкиваясь с подобной ценовой политикой поставщиков, потребители получали лишь дополнительные стимулы к использованию неплатежей и неденежных расчетов как инструмента снижения собственных издержек. Тем самым запускался механизм сбывающихся негативных ожиданий.

Во-вторых, возникшая система множественных цен на одну и ту же продукцию, выраженная в наличных и безналичных рублях, векселях, различных взаимозачетах, налоговых освобождениях, бартере и т. Д., Приводила к дезориентации предприятий. С одной стороны, они не могли рассчитать свои действительные издержки. С другой -- имея возможность почти всегда навязать свою продукцию поставщикам, они не могли адекватно оценить спрос на нее. Столь же трудно было понять, какая новая продукция нужна рынку. Поэтому стратегия как эффективных, так и неэффективных предприятий в основном сводилась к сохранению выпуска уже освоенной продукции. Ресурсы продолжали расходоваться неэффективно, а производство сокращалось. И вместо вытеснения с рынка неэффективных предприятий спад охватывал всю промышленность.

В-третьих, стремление к упрощению бартерных обменов сначала приводило к появлению цепочек взаимозачетов (как правило, вокруг энергетических компаний и мпс), а затем -- к внедрению различных вексельных схем. Сформировалась сеть посреднических структур, специализирующихся на организации бартерных обменов, взаимозачетов, реализации векселей и т. Д. Торговля денежными суррогатами превратилась в самостоятельный и весьма прибыльный бизнес. Очевидно, что структуры, вовлеченные в этот бизнес (часто связанные с высшими менеджерами или ведущими акционерами крупных производственных предприятий, а также с органами исполнительной власти), были заинтересованы в сохранении подобной системы расчетов.

Еще одна жертва.

По мере замещения денег суррогатами в расчетах между крупными производственными предприятиями возникала проблема налоговых неплатежей. Здесь следует подчеркнуть, что, по данным обследований промышленных предприятий, до определенного момента для директоров уплата налогов по приоритетности находилась на первом месте. Предприятия были готовы наращивать задолженности поставщикам и по зарплате, чтобы вовремя заплатить налоги. Однако рано или поздно сумма денежных поступлений предприятия оказывалась меньше его суммарных обязательств по налогам, выплате заработной платы и оплате деньгами хотя бы части счетов ключевых поставщиков. Приоритетная уплата налогов в этой ситуации означала бы просто остановку предприятия. Рано или поздно предприятие оказывалось не в состоянии заплатить все налоги. Возникала просроченная задолженность по налогам, а затем включался счетчик штрафов и пени, начисляемых на нее.

В результате на предприятии повисала крупная задолженность перед бюджетом, которую оно погасить не могло. При этом существенно менялась система приоритетов и в отношении очередности платежей, и в отношении собственной инвестиционной политики предприятия. Уплата налогов перемещалась на последнее место по приоритетности. Это распространялось и на тех, кто мог бы налоги заплатить. Они начинали действовать по принципу "почему я должен платить, если остальные не платят". Сумма уплаченных налогов и форма оплаты (денежная или натуральная) во многом начинали определяться характером взаимоотношений с местной администрацией. Ведь последняя в отличие от федеральных властей скорее могла оценить реальное финансовое положение предприятия, а также более эффективно воздействовать на его менеджеров. Одновременно местные власти, нуждавшиеся в поддержании социальной стабильности на своих территориях, абсолютно не были заинтересованы в остановке производств. Поэтому при необходимости они были готовы защищать эти предприятия перед федеральным центром.

Полицейские действия государства, в частности введение практики списания налогов в безакцептном порядке (через так называемые счета недоимщика), приводили лишь к разрастанию неформальной экономики, а именно к переводу всех расчетов с поставщиками и потребителями на мелкие посреднические фирмы, как правило, аффилированные с высшими менеджерами или крупнейшими акционерами базовых предприятий.

Упущенный шанс.

В тех или иных формах все названные эффекты наблюдалось в промышленности уже в 1994-1995 годах. Но тогда же стали появляться и предпосылки для оздоровления системы расчетов. В частности, формирование своеобразной иерархии цен и постепенное осознание менеджерами реальных соотношений денежных и бартерных цен приводили к тому, что предложение оплаты деньгами, а не бартером или взаимозачетами, порой позволяло существенно снизить номинальную цену приобретаемых ресурсов (иногда на тридцать-сорок процентов). В свою очередь предприятие, получившие ресурсы по более низкой номинальной цене, могло существенно снизить отпускные цены на свою продукцию -- вплоть до уровня, при котором та уже без убытков могла бы продаваться за деньги. Очевидно, однако, что для собственников наиболее эффективных производств подобное изъятие своего денежного капитала с финансового рынка и возврат его в основной бизнес в виде денежных оборотных средств были рациональны только при условии относительного снижения процентных ставок (или альтернативной доходности вложения капитала). Тенденция же к этому создавалась самим фактом перераспределения денежного оборотного капитала из сектора крупной промышленности на финансовый рынок, а также постепенным снижением доходности операций частной торговли в 1993-1994 годах -- в силу конкурентного снижения цен в этом секторе.

Если бы правительство в 1994-1995 годах попыталось освободить крупную промышленность от избыточных активов, остановить безнаказанный уход от налогов в новом частном секторе, а также удешевить стоимость денежного капитала для предприятий за счет допуска на внутренний финансовый рынок крупных зарубежных банков, обладавших достаточной надежностью и репутацией, возможно, российская экономика уже вышла бы из кризиса.

К сожалению, в правительстве понимания всех этих взаимосвязей не было. Не перекрывая каналы ухода от налогов в новом частном секторе и не предпринимая радикальных мер по сокращению госрасходов, оно в 1995 году в целях неинфляционного финансирования бюджетного дефицита стало активно расширять заимствования на рынке капитала. Затем в 1996-1997 годах после переизбрания ельцина правительство попыталось усилить давление на крупную промышленность, по-прежнему игнорируя уход от налогов в новом частном секторе. При этом лишь в 1997 году в рамках начатой реформы предприятий были сделаны первые шаги по освобождению предприятий от избыточных активов, реструктуризации налоговой задолженности, созданию более благоприятных условий для предприятий, которые пытались развивать свои технологическую и организационную структуры. Однако в целом реформа предприятий оставалась периферийным направлением экономической политики. Это обусловило дальнейшее затягивание бартерной петли, душившей промышленность, а также привело к новому росту налоговых неплатежей. Угрозы начать процедуру банкротств, периодически исходившие от правительства, в этих условиях стимулировали лишь изъятие капитала из производственных предприятий и его полулегальный экспорт. При этом существенное снижение процентных ставок, достигнутое к середине 1997 года за счет расширения заимствований правительства за рубежом, уже мало что значило, поскольку этого было недостаточно для оздоровления системы расчетов, а без решения данной проблемы экономический рост был практически невозможен. Соответственно, невозможно было и то расширение налоговой базы, которое в нормальной экономике является результатом кейнсианской политики стимулирования спроса на основе роста государственного долга и которое одновременно позволяет правительству в будущем погасить свою сегодняшнюю задолженность. И поэтому разразившийся в конце 1997 года азиатский финансовый кризис лишь ускорил логическое развитие событий. Даже без этого россия все равно пришла бы к дефолту. Это фактически было запрограммировано тем выбором, который был сделан в 1995 году.